(more...)

Я не хотел писать про Егора. Но и не написать было просто в какой-то степени предательством. Потому что деяние общественного человека во многом можно оценить по тому, сколько людей откликнулись на его голос. Особенно – голос его смерти.

Сейчас я понимаю, что голос его будет со мной всегда. А вместе с голосом – и он сам. Добрый, ехидный, местами жесткий и всегда гениальный. Полный противоречивого стремления к разрушению и создавший целую культуру. Его нельзя определить, он не имеет пределов, в каждой песне он разный, даже внутри каждой песни нет однозначного, четкого, сытого смысла.

Не знаю, как кому, но меня Летов всегда заряжал позитивом. Пониманием, что даже за гранью, возле земли после долгого падения Человек остается Человеком. Вся его жизнь сейчас представляется мне одним натянутым канатом между внутренним стремлением к недостижимому идеалу и реальностью. Жесткое неприятие, одна позиция на всю жизнь, «я всегда буду против», «что нас не убивает, то делает сильнее», «не бывает атеистов в окопах под огнем», «мы – лед под ногами майора». Брутальность в первоначальном смысле этого слова, металл внутри, ломающий окружающий мир даже при случайном касании. Это – мой идеальный образ Летова.

Панк умер. Умер в России, последней стране, где был. Панк не комический, а глубокий, когда в каждом слове – смысл бытия и борьбы.

В нашем мире не хватает мужественности. Прекрасные женщины превращаются в хреновых мужчин, когда берут на себя мужские функции. Мужественность нивелируется толерантностью, политкорректностью, плюрализмом и «гламуром». Серая масса людей, где невозможно отличить мужчину от женщины, а значит, нет ни мужчин ни женщин. Бесполые существа копошатся в борьбе за выживание в болотной слизи, где нет места борьбе, есть только ужимки и прыжки в попытках забраться на чью-то голову так, чтобы никто не заметил.

Мужчина силен, смел, противоречив по жизни и однозначен в своих принципах. Летов архитипичен в качестве мужчины, и покуда на Земле останется хоть один мужчина, Егор будет жить.

Долго не верил, что он ушел. «Когда я умер, не было никого, кто бы это опроверг».